Советский натиск на запад в 1919 г.: соотношение военно-политических, социальных и национальных факторов.

E-mail Печать PDF

Александр Шубин.

Советский натиск на запад в 1919 г.: соотношение военно-политических, социальных и национальных факторов.

Расширение советской сферы контроля на запад в первой половине 1919 г. выглядит как военный поход. Но его судьба зависела от многих факторов: социальных, национальных и внешнеполитических. Возможны разные варианты соотношения национального и социального факторов:

  1. Открытое доминирование национальных задач (в большей степени это характеризует ситуацию, например, в Польше), решение которых обеспечивает и сохранение позиций имущественной элиты;

  2. Открытое доминирование социальных задач (это характерно для центрального большевистского руководства, готового идти на уступки национальному строительству именно из равнодушия к тому, как будет устроено будущее национальное деление единого в социальном отношении организма «Коммуны»);

  3. Использование социального проекта для решения национальных задач (с этого начиналась, например, советская власть в Венгрии).

  4. Использование национального проекта для решения задач социального («буферные республики»), что может при благоприятных условиях привести к ускорению нациестроительства в рамках советского пространства.

Соотношение этих факторов в каждом конкретном случае тоже зависит от трех основных обстоятельств:

  1. Стадия развития, на которой народ застал 1917 год.

  2. Внешние факторы – воздействие на страну противоборства других государств, более сильных в военном отношении.

  3. Собственно этнокультурные особенности народов.

Рассмотрим в этой системе координат расширение советской системы в 1919 г. в секторе от юга Белоруссии до севера Латвии.

 


Между Германией и Россией

 

На пространстве между Латвией и Украиной конкурировали польский, литовский и белорусский национальные проекты. Первые два имели некоторое изначальное преимущество в силу религиозного и языкового противостояния российской православной культуре. Белорусы оказывались в «промежуточном» состоянии по обоим параметрам, что ослабляло их собственную идентичность.

На территории, оставшейся под контролем России, белорусское национальное движение не смогло добиться таких же успехов, как например украинское. Так, уже 18 декабря 1917 г. советские власти без труда разогнали Всебелорусский съезд. Однако созданные им органы – Совет и Исполком – продолжили свою деятельность, пытаясь занять в Белоруссии то же место, что Центральная Рада на Украине. Однако в дальнейшем попытки создать несоветскую Белорусскую народную республику так и не привели к созданию государства де факто.

Германские оккупационные власти игнорировали претензии Исполкома (затем Народного секретариата) и Рады на роль государственных органов. Не помогло и «отделение от России» после провозглашения 25 марта 1918 г. «независимой» Белорусской народной республики. В то же время из Рады вышли представители земств, связывавшие будущее страны с Россией (что помимо прочего ударили по финансированию Рады, которая оставалась на деле не государственным, а общественным органом). После выдержанной в униженных тонах телеграммы Рады императору Вильгельму 25 апреля из Народного секретариата вышла его левая часть. Но император опять не снизошел до того, чтобы заметить «белорусское государство»[1]. Деятели Рады взаимодействовали с оккупационными властями как местные общественные деятели по вопросам культурного и хозяйственного развития, но не признавались в качестве полномочных представителей местного населения.

Эфемерность первой попытки создания белорусского государства можно объяснить разными причинами – и стадиальными, и макрополитическими. Макрополитические причины заключаются, прежде всего, в том, что центральная часть Белоруссии в 1917-1918 гг. была занята крупными силами российской и немецкой армий, что сдвигало соотношение сил сильнее, чем это было в Киеве. Однако при наличии реального низового движения за национальное возрождение хотя бы украинских масштабов его было бы труднее игнорировать, как это делали советские и германские власти в 1918 г.

Стадиальная поправка к процессу нациестроительства в Белоруссии может объяснять его слабость некоторым отставанием процесса модернизации. Однако в Литве, где модернизация не могла похвастать большими успехами, чем в Белоруссии, национальная консолидация была заметно выше. Относительная слабость политического национализма в Белоруссии может, помимо всего прочего, найти объяснение и в социальной психологии белорусов и литовцев. Свою роль играл также, конфессиональный фактор. В Литве он консолидировал национальный проект, а в Белоруссии – разлагал. Конечно, важную роль играла и этнокультурная и отчасти конфессиональная близость белорусов и русских.

В Германии разрабатывались различные проекты территориального разделения, в которых не было места для Белорусского государства. Ставка делалась на лидеров польского, литовского национальных движений, а также на местных немцев. То, что в латвийской историографии получило наименование «грешный альянс», касается также обстоятельств возрождения Польского и Литовского государств.

В условиях германской оккупации 5 ноября 1916 г. было создано Польское королевство во главе с Регентским советом. Ставка Германии на поляков была плохой новостью для литовского и белорусского проектов. Однако это образование было демонстративно марионеточным, германский генерал-губернатор оставил в своих руках всю реальную власть. Больших успехов добилась Польская военная организация во главе с Ю. Пилсудским. Но польское национальное движение не могло удовлетвориться марионеточным положением своего государства, что вызвало конфликт Пилсудского и автро-германских властей[2]. Ко времени крушения Германской империи это обеспечило реабилитацию за «грешный альянс».

Литовская тариба, также созданная при содействии германской оккупационной администрации[3], провозгласила 11 декабря 1917 г. и 16 февраля 1918 г. независимость Литовского государства, союзного Германии и в июле объявленного королевством. Тариба стала Литовским национальным советом, который пригласил на трон Литвы германского принца.

В связи с крушением Германской империи в ноябре 1918 г. началось быстрое формирование структур уже действительно независимых и республиканских польского и литовского государств. Германия обеспечила инкубационный период независимости этих государств и вовремя ушла со сцены, что создало удачные условия для развития польского и литовского национальных проектов. Однако отношения между ними были отягощены двумя проблемами: территориальным спором и федеративным проектом польских политических элит, нацеленных на поглощение Литовского государства федерацией с центром в Варшаве. Как пишут Д. Масюлис и Д. Сталюнас, «по мере того, как нарастала угроза большевистского вторжения, в декабре 1918 г. Варшава предложила Литовскому правительству защищать Вильнюс от большевиков совместно. Литва согласилась принять помощь при условии, что Польша признает независимость Литвы со столицей в Вильнюсе. Польша не собиралась признавать независимое Литовское государство, и вместо ответа Литовское правительство получило известия, что Варшава формирует администрации бывших Каунасской, Сувалкинской и Вильнюсской губерний»[4]. 4 января 1919 г. красные вошли в Вильнюс. Они были врагами для Польского и Литовского государств, активные советско-литовские боевые действия продолжались до июня 1920 г. Но, как мы видим, национальный фактор раскалывал антибольшевистский фронт, создавая треугольник, в котором могли бы возникать разные альянсы. Большевики оценили силу литовской национальной идеи, противостоящей великопольскому проекту, и передали Вильнюс советской Литве.

 

От «буфера» к национальной государственности

 

Однако между Литвой, Польшей и РСФСР лежали белорусские земли с неясными границами и слабым национальным движением. При прочих равных условиях у белорусского проекта не было шансов на успех, территория Белоруссии могла быть просто разделена. После вывода германских войск «Белорусская народная республика» не имела возможностей и для того, чтобы оказать сопротивление продвижению Красной армии и Войска польского. Попытки строить государственность «против России» оказались в Белоруссии неудачными. Зато вскоре началось строительство Белорусской государственности вместе с Россией. Толчком к этому стали нужды коммунистического проекта. Вынужденная сражаться на нескольких фронтах, Советская Россия пыталась оттянуть время столкновения с Польшей. Исходя из дипломатических соображений казалось, что в этом может помочь «буфер», отсутствие общей границы России и Польши. Это также должно было помочь снять с коммунистической экспансии имидж великодержавной, имперской.

1 января 1919 г. в качестве «буфера» между Советской Россией и Польшей была создана Советская Социалистическая Республика Беларусь (ССРБ) (это название утвердилось только 4 февраля). Ее проект был согласован 24-25 декабря на заседании ЦК РКП(б) при участии структур Наркомнаца (прежде всего Белорусского комиссариата при НКН – Белнацкома). Решение провозгласить Белоруссию независимой советской социалистической республикой принималось «по причине современных международных отношений и в целях укрепления и расширения завоеваний социалистической революции во всемирном масштабе»[5]. Приняв общее решение о создании «буферной» Белоруссии, центр запустил процесс, имевший свою административную логику – основой нового государства должна была стать Западная область, которая была более обширна, чем этническое ядро белорусов. Собравшаяся 30 декабря в Смоленске (а не в Минске) Северо-западная конференция РКП(б) была провозглашена Iсъездом КП Белоруссии и заслушала доклад А. Мясникова, в котором сообщалось о создании нового государства. Было решено включить в состав Белоруссии территории Витебской, Могилёвской, Минской, Гродненской и частично Смоленской, Виленской и Ковенской губерний. Таким образом, в новом государстве объединялись как русскоязычные регионы Западной области, так и соседние с ней территории, населенные преимущественно белоруссами. Казалось, что это позволит сохранить и прежнюю территориально-экономическую структуру Западной области (что было важно для прежних советских властей Западной области), и сформировать территориальное ядро для развития белорусской культуры, что было приоритетом для белорусских национал-коммунистов во главе с первым премьером ССРБ Д. Жилуновичем.

Они отнеслись к «буферному» проекту вполне серьезно и надеялись на создание реального советского государства со специфически белорусского культурной политикой, которая должна сделать граждан (включая горожан и руководящие кадры) белорусскоговорящими. Но для коммунистов Смоленской, Могилёвской и Витебской губерний эта идея была чужда. И тогда сработал механизм советской демократии, который во время Гражданской войны еще мог транслировать наверх настроения советского актива – в начале января советские органы и съезды советов Смоленской, Могилевской и Витебской губерний выступили против их передачи в новое государство. 16 января  ЦК РКП(б) удовлетворил эту просьбу, оставив три губернии в РСФСР под предлогом того, что они не граничат с Польшей и потому не являются частью «буфера». Но такой раздел вызывал недовольство не только у национал-коммунистов, но и у «областников» - местных руководителей, стремящихся к сохранению достаточно крупной территориальной единицы, аналогичной Западной области. Усеченная Белоруссия оказывалась настолько маленькой, что экономически была нежизнеспособна: «Или республика как есть, или область как была»[6].

Решение было найдено неожиданное, но имевшее исторические прецеденты (если вспомнить о ВКЛ) – 30 января Свердлов сообщил Жилуновичу о предстоящем объединении «урезанной» Белоруссии с советской половинкой Литвы (с центром в Вильнюсе). Этим решением «убивалось» сразу несколько «зайцев». Новая республика обретала более солидную территорию, чем обе ее составляющие. Снимались территориальные споры в зоне смешанного населения. Белорусский и литовский народы одинаково противостояли польской экспансии, что вызывало здесь поддержку РККА со стороны местного населения  по общим национальным причинам. К тому же, по мнению эмиссара ЦК РКП(б) А. Иоффе, «если удастся устроить унию, то белорусский и литовский национализмы будут в значительной степени друг друга нейтрализовывать…»[7] Это решение было проведено в жизнь в феврале 1919 г. – как раз накануне наступления Войска польского, которое сокрушило все эти «буферные» комбинации. 19 апреля поляки взяли Вильнюс, 8 августа – Минск. Во время польско-советской войны в ходе советского наступления 31 июля 1920 г. Белорусская советская социалистическая республика была провозглашена снова, но уже без союза с Литвой – военно-политическая ситуация в регионе изменилась. И это решение, на тот момент продиктованное политическими мотивами, положило начало процессу, который привел к формированию в недрах СССР реальной государственности, выделившейся в 1991 г. в независимое государство республика Беларусь.

Создание Литбела мотивировалось и необходимостью совместной борьбы с литовской и польской контрреволюцией. Официальный советский взгляд на этот вопрос был предельно прост: буржуазия и помещики просто используют национальную карту для защиты своих имущественных интересов. Режим в Каунасе – это один из очагов контрреволюции, заповедник буржуазии и помещиков, прикрытый национальным флагом. Однобокость такого взгляда быстро была подтверждена историей – Советская Россия стала оказывать поддержку Каунасу в его борьбе против польской оккупации Вильнюса в 1920 г. Национальные противоречия между Литвой и Польшей раскололи в этом регионе «буржуазный» фронт. После заключения советско-литовского мирного соглашения 12 июля 1920 г. Литва стала наиболее дружественным СССР государством региона. Это обстоятельство определялось как отсутствием общей границы (что не спасло Литву от поглощения СССР в дальнейшем), так и поддержкой претензий Литвы на Вильнюс со стороны СССР, реализовавшейся на практике накануне этого поглощения.

 

Классовое и национальное: борьба за Латвию

 

Судьба Латвии также в значительной степени зависела от внешних факторов. Но и здесь успехи оружия были недостаточны и должны были закрепляться на национальной и социальной почве. Ситуация осложнялась тем, что военным авангардом советского проекта были латышские стрелки. К декабрю 1918 г. дивизия достигла численности 17000 солдат[8], большинство которых были латышами. Красные латыши соединяли воедино военную силу, латышскую этничность и борьбу за советскую идею.

У сторонников советской власти в Латвии было немало конкурентов. 17 ноября 1918 г. два национальных политических органа, сформировавшиеся во время оккупации, – Латышский временный национальный совет и Демократический блок,  договорились о создании временного парламента  (Народного совета Латвии). 18 ноября он провозгласил независимую Латвийскую демократическую республику, многопартийное правительство которой возглавил К. Улманис. 

Чтобы получить какую-то военную силу, Улманис пошёл на союз с еще не ушедшими из Латвии германскими войсками. До революции имущественная элита этого региона была в значительной степени немецкой. 7 декабря латвийское правительство согласилось признать формировавшийся германским командованием балтийский Ландесвер   вооружёнными силами    Латвийской республики. Таким образом, легализовались те немецкие военные, которые готовы были остаться (им пообещали латвийское гражданство и землю). Хотя   предполагалось, что латыши будут составлять большинство этих вооруженных сил,  набрать достаточное количество латышей, желающих служить новому государству, поначалу не удалось.  Большинство «латвийской» армии составили немецкие военные.

««Грешный альянс» (так нередко в исторической литературе обозначают сотрудничество Временного   правительства с немецкими оккупационными властями), который опирался на совпадение интересов обеих сторон, заметно снизил популярность кабинета Улманиса среди населения Латвии»[9], - пишет латвийский историк И. Фелдманис. 30 декабря из правительства вышли социал-демократы, не желавшие сотрудничать с немцами на таких условиях.

Зато росла популярность сторонников советской власти, тем более что большевистская агитация в Латвии была одновременно и антинемецкой. Таким образом, в силу специфики Латвии, национальные и социальные мотивы соединились под красным знаменем.

В Лифляндии и Латгалии возникали Советы. Кстати, Советы создавали и германские солдаты, остававшиеся на территории бывшей Российской империи. Но это явление логично рассматривать в контексте Германской революции.

А. Ливен, командир русского отряда в Латвии (Либавский добровольческий стрелковый отряд), вспоминал, что в конце 1918 г. население было настроено «большевистски» и враждебно относилось к белым[10].

17 декабря был опубликован Манифест Временного рабоче-крестьянского правительства Латвии во главе с П. Стучкой об установлении советской власти в Латвии. Красная армия вошла в Лифляндию (северная часть современной Латвии и южная часть современной Эстонии). На острие наступления 7 армии шла дивизия латышских стрелков.

22 декабря вышел декрет Совнаркома РСФСР о признании независимости Советской Республики Латвии. В действительности советская республика в Латвии будет провозглашена через три недели – после взятия красными Риги. Признание «независимости» советских республик было тогда уже отработанной практикой:  компромисс национальной формы и коммунистического содержания. Большевики демонстрировали готовность идти навстречу национальным чаяниям при условии, что «независимые страны» будут входить в единую систему советских республик, руководимых коммунистической партией. На территории бывшей Российской империи национальные компартии входили составными частями в РКП(б). Так что никаких иллюзий по поводу «независимости» советских Украины, Белоруссии, Литвы и Латвии в Кремле не было – это была форма, а не содержание. Но форма имела значение – в рамках советской системы латышам, как и другим «титульным» народам советских республик, гарантировалось свободное развитие национальной культуры и вытеснение немецких собственников земли.

Германское командование попыталось не пустить красных в Ригу, но неудачно. Потерпев поражение, немцы оставили город, который стали брать под контроль дружины местных сторонников Советской власти[11]. Красные латыши встретили в Риге радушный прием: «Стрелки нашего полка спешно погрузились в подготовленный рабо­чими эшелон, стоявший на пригородной станции, и поехали к Централь­ному рижскому вокзалу. Там нас ожидали жители города. Многие ис­кали среди стрелков своих родных. Совершенно чужие люди со слезами на глазах бросались к нам на шею и стремились сказать хоть несколько сердечных слов»  – рассказывал стрелок Л. Идресал[12].

9 января стрелки заняли Митаву (Елгаву), сделав положение Риги прочным. И это был не последний их успех.

1 марта Армия Советской Латвии насчитывала 13302 штыка, 996 сабель при 226 пулеметах и 102 орудиях. В армии было 2 бронепоезда, 3 броневика и 14 аэропланов. Для сравнения:  в соседней 7-й  армии было 34837 штыков и 831 сабля при 226 пулеметов, 354 орудиях, 4 бронепоездах, 2 броневиках и 16 аэропланах[13]. АСЛ была сформирована из прежней, 1 латышской дивизии и новой – второй, которая создавалась из латвийского пополнения с помощью офицерских кадров прежней дивизии латышских стрелков. К 10 апреля АСЛ выросла до 19084 штыков и 923 сабли[14]. Тысячи жителей Латвии были готовы служить в войсках провозглашенной 13 января в Риге Латвийской Социалистической Советской Республики (ЛССР).

     30 января красные взяли Виндаву. Но с севера, в Лифляндии, 7 января перешли в наступление эстонские и финские части, а также латышский отряд Й. Земитанса общей численностью 18-24 тысяч солдат. 14 января красные потеряли Юрьев (Дерпт), 18 января – Нарву. Советская Латвия должна была теперь воевать на два фронта, отбиваясь на севере. Но в Курляндии дела шли для красных хорошо, пока в феврале в войну не вмешалась ещё одна внешняя сила.

В начале февраля правительство Улманиса ютилось на клочке латвийской земли вокруг Лиепаи (Либавы). По словам немецкого командующего Р. фон дер Гольца, оно держалось «лишь на немецких штыках и на своем самомнении», «в Курляндии можно рассчитывать на 60-процентную поддержку большевиков, а в Либаве она еще больше»[15]. В Германии опасались, что наступление советских войск может привести к успеху, причем, по мнению Р. фон дер Гольца, «победа русских большевиков на восточной германской границе привела бы к развязыванию и так угрожавшей ей (Германии – А.Ш.) тогда второй революции»[16].

      Сторонники латвийской независимости формировали собственные войска, но явно запаздывали. 5 января был создан батальон, который 29 января контратаковал красных в Скрунде. Состоял он из балтийских немцев, русских и латышей. Латышские силы в Лифляндии (Северолатвийская бригада) подчинялись командованию Эстонии.

Немецкие войска заняли Виндавскую линию, надеясь остановить здесь красных на подступах к Германии, находившейся на пороге гражданской войны. Но удержать Виндаву (Вентспилс) германская Железная дивизия не смогла. Положение белых спасло прибытие в Либаву германских войск под командованием генерал-майора Р. фон дер Гольца, уже справившегося год назад с революцией в Финляндии, а теперь назначенного командиром 6 резервного корпуса, действовавшего в Курляндии. Он вспоминал: «Первоначально назначенный для обороны Восточной Пруссии, я стал все более связывать свою миссию с обеспечением более крупной задачи обеспечения будущего находящегося в большой опасности германства»[17]. Германство, по мысли Гольца, должно было компенсировать горечь поражения на западе продвижением на восток – сначала в Прибалтику, а потом и дальше: «Почему должно быть запрещено, прежде всего, экономическое и политическое сближение с будущей Россией? С Россией, после того, как ее собственная интеллигенция была вырезана, испытывала острую потребность в немецких купцах, техниках, руководителях, чьи опустошенные, покинутые населением окраинные провинции требовали для своих плодородных почв усердного немецкого крестьянина?»[18] Какая идиллия – отдать землю немецким крестьянам, а управление – немецкой «интеллигенции». Правда, условием для этого является уничтожение российской и прибалтийской интеллигенции (вовсе еще «недорезанной») и изгнание с земли местных крестьян. Стремление Латвии к независимости Гольц считал «неестественным»[19] и действовал соответственно. Аппетит немецкого офицерства распространялся и на Литву: «Мы говорили, о том, что эти богатые, широкие просторы могли бы прокормить еще многих поселенцев и прокормят, если те захотят исполнить свой долг. Здесь не хватало усердного, аккуратного, опрятного немецкого крестьянина и прусского ландрата, строящего дороги и поддерживающего трудолюбие жителей государственными средствами»[20].

Фон дер Гольц получил под свое командование 30-40 тысяч солдат[21]: 1 резервная дивизия, навербованная в Германии, Железная дивизия, состоявшая из немецких солдат, и ландесвер, в котором служили преимущественно местные немцы, а также русские белогвардейцы и латыши. Часть этих сил находилась в тылу. А. Ливен считает, что на фронте у «белых» было менее 10 тысяч солдат[22]. Даже если так, это позволяло создать существенный перевес над красными. В начале марта Курляндская группа АСЛ составляла 1829 штыков, 285 сабель при 12 орудиях и 48 пулеметах[23].

26 февраля германские дивизии и Ландесвер перешли в наступление, взяли Кулдигу и Виндаву. «Белые» латыши в этих боях не участвовали[24].

Хотя красные контратаковали, в Курляндии наметился перелом. 13 марта, немцы и белые развернули наступление на Митаву и 18 марта взяли её, подойдя к Риге на расстояние дневного броска. Здесь фронт остановился. Немцы устраивали «реквизиционные» налеты на местное население[25]. Над АСЛ навис «дамоклов меч» окружения. «Красным» латышам и латвийцам приходилось сражаться с «белыми» немцами, эстонцами, финнами, русскими, латышами, но можно согласиться с латвийским историком И. Фелдманисом, что «главная роль в военных действиях этого времени принадлежала регулярным немецким частям»[26]. Без них у малочисленных формирований латышских «белых» не было никакого шанса противостоять красным латышам и тем более – получить Ригу.

Немцы предпочитали иметь более контролируемое правительство, которое обеспечит немецкие интересы в регионе. 16 апреля они разоружили латышских солдат в Либаве, свергли правительство Улманиса (он бежал на корабль под защиту флота Антанты) и заменили его марионеточным кабинетом А. Ниедры (бежав из Риги, этот пастор прибыл в Либаву в мае, но вскоре был выкраден латышскими офицерами, бежал и от них, но потом был вывезен из Латвии британцами[27] – у Ниедры в это время была жизнь, полная приключений, но вряд ли было много времени заниматься государственными делами). Переворот еще сильнее охладил настроения латышей в отношении участия в белом движении, и на этом этапе оно стало прежде всего немецким делом.

Красное дело было преимущественно латышским, хотя во второй дивизии латышских стрелков служили представители всех национальностей Латвии. Уровень дезертирства был невелик. Например, из 1 латполка к 15 мая дезертировало 10 стрелков[28].

Падение советской Риги 22 мая 1919 г. изменило ситуацию. АСЛ изрядно поредела не столько от боевых потерь, сколько от дезертирства. Падение Риги обескуражило латышских стрелков, деморализовало их и для многих стало сигналом к прекращению борьбы. Как сообщал К. Шведе, 1 латполк был «сильно деморализован, продает оружие». В полку осталось 35 человек[29]. Когда 1 полк, отрезанный падением Риги, получил приказ переправиться на другой берег Даугавы, «часть стрелков этого полка переправиться отказалась и разошлась. Значительная часть переправившихся вброд стрелков побросала оружие и тоже разошлась по домам». В полку осталось 270 штыков[30].

Правда, часть бойцов, потерявшихся при отступлении, вернулась в строй. В Лифляндско-Курляндской группе (основные силы АСЛ) было 6522 штыка и 699 сабель, а всего – 14787 человек[31].

Гражданская война на территории бывшей Российской империи носила многосторонний характер. Красные воевали с белыми, крестьянскими повстанческими движениями и националистами (например, украинскими, башкирскими и др.). Но и белые воевали не только с красными, но и теми же повстанцами и националистами. На территории Латвии развернулась война между победителями большевиков, что не было чем-то исключительным для революции и гражданской войны 1917-1922 гг.

Конфликт с германским командованием стал счастливой возможностью для Улманиса и его коллег отмежеваться от «грешного альянса», который помог спастись в начале 1919 г., но скомпрометировал дело латвийской независимости. Теперь можно было начинать с чистого листа борьбу против германской агрессии. Сил по-прежнему было мало, но как раньше Улманис опирался на немецкие штыки, теперь можно было опереться на Антанту и эстонскую военную помощь.

А после первого успеха в этом деле Латвийская демократическая республика могла заручиться и поддержкой бывших латышских стрелков, которые в конце мая – начале июня воткнули штык в землю, но к осени успели отдохнуть и готовы были с новыми силами бороться против немецкой угрозы, за Родину, которая будет теперь жить отдельно от России, но главное – чтобы без немецкого засилья.

23 июня эстонско-латышская армия разбила немецкие части под Венденом (Цесисом), что определило судьбу Латвии. Латвийская армия, верная правительству Улманиса, шла на Ригу. 3 июля при посредничестве Антанты было достигнуто перемирие. Железная дивизия покинула Ригу, а Ландесвер вошел в состав Латвийской армии. Казалось бы, настало время развернуться в сторону еще не до конца оправившихся от поражения  советских латышских стрелков.

Но тут в поход на Ригу отправился немецкий ставленник белый генерал П. Бермондт-Авалов. Эпопея войны с ним заняла у латвийской армии осень 1919 г. Все это время на восточном фронте Латвии было относительно спокойно, шли бои местного значения. В январе 1920 г. в конфликт вмешались поляки и вместе с латвийскими частями выбили Красную армию из восточной Латвии.

11 августа 1920 г. был подписан мирный договор, по которому Россия отказалась от прав на Латвию и признала существующее правительство. Латвия вышла из войны на территории бывшей Российской империи.

Популярность советской власти в Латвии в начале 1919 г. объяснима – идеи социальной справедливости удачно соединились с национальными чувствами, с их антигерманской составляющей. Латышские стрелки пришли отвоевывать Родину у немецких баронов и их «белолатышских» сателлитов.

Но не будем забывать, что в период революции переменчива и ситуация, и взгляды людей. Осуществление советского проекта в Латвии – во всей его военно-коммунистической красе – разочаровало многих и среди местных латышей, и среди латышских стрелков. Шок поражения для части стрелков стал поводом воткнуть штык в землю. И, возможно, уже через несколько месяцев, как это случалось и с русскими крестьянами-солдатами в 1918 г., взять оружие вновь. Другие стрелки, отступившие на восток, продолжали верить и надеяться на новый прилив мировой революции, который вернет их домой или вознесет на вершины нового красного мегагосударства – отчасти реинкарнации Российской империи, в которой они родились. Одни из них вернулись домой, когда надежды на скорую мировую революцию иссякли, а Латвийское государство обещало не мстить за прошлое. Другие связали свою судьбу с СССР.

Таким образом, эпопея советского похода на Запад в 1919 г. демонстрирует нам разные варианты соотношения военно-политических, социальных и национальных факторов в Белоруссии, Литве и Латвии. В Белоруссии процесс формирования нации и государственности очевидно отставал от соседей, что ставило сам этот процесс под угрозу. Но политические нужды советской внешней политики привели к образованию «буфера», который стал ядром и инкубатором нациестроительства, увенчавшегося созданием независимого государства Беларусь в 1991 г. Это – классический четвертый вариант из перечисленных в начале статьи.

В странах Балтии стартовые позиции нациестроительства были сильнее, и борьба шла по поводу социального устройства будущих национальных государств. Формирование независимых государств Балтии демонстрирует очевидный приоритет национальных задач, но проекты Советской Литвы, Литбела и Советской Латвии предусматривали решение национальных задач в рамках социального проекта (третий вариант): борьба за Вильнюс, против польского и немецкого «засилья», имевшего социальную подоплеку.

Впрочем, и борьба за национальную независимость имела социальную подоплеку. А. Сметона, К. Ульманис и К. Пятс боролись за то, чтобы жить в независимых государствах. Но они не могли не понимать, что эти государства в силу их относительной слабости не смогут быть полностью независимыми, что они должны будут опираться на поддержку более сильных держав (сначала речь шла о Германии, затем об Антанте), и находиться в экономической зависимости от развитых капиталистических держав. Они боролись за то, чтобы страны Балтии остались в западной системе политических и социально-экономических отношений. Они боролись не за любую государственность, а только за государственность, защищающую частную собственность. В этом отношении их стремление к развитию национальной культуры также или почти также соотносилось с социальными задачами, как и аналогичное стремление В. Мицкявичюса-Капсукаса, П. Стучки и Я. Анвельта. Революционеры, действовавшие в «дочерних» советских республиках, созданных либо ради «буфера», либо ради экспансии коммунистического проекта на национальной территории, могли искренне стремиться к созданию полноценной национальной части советской федерации, которая будет решать как социальные, так и национально-культурные задачи.

В Латвии социальный проект большевиков попал на благоприятную почву латвийско-немецких противоречий, носивших в значительной степени и социальный характер. Учитывая «грешный альянс», это давало преимущества красным латышам в борьбе с белыми. Но благодаря тому же «грешному альянсу» соотношение военных сил оказалось не в пользу Советской Латвии, а модель военного коммунизма разочаровывала. Лидеры Латвийской республики вовремя сменили фронт, отказавшись от «грешного альянса». В результате возникли предпосылки консолидации латышей на антигерманской и антисоветской основе одновременно, что и привело к успеху Латвийской республики во второй половине 1919 г. Если в начале 1919 г. ход борьбы за Латвию определялся столкновением социальных проектов, то во второй половине года значение этого фактора ослабло, и национальная консолидация возобладала. 

ПРИМЕЧАНИЯ:


[1] См. Мазец В.Г. Геополитические аспекты становления белорусской государственности в конце 1917 – 1918 гг. // Историческое пространство. Проблемы истории стран СНГ. М., 2009.

 

[2] Подробнее см.: Матвеев Г.Ф. Великая война и судьбы польского вопроса. // Незабытое сражение 1914 года. Лодзь – прифронтовой город. М., 2014. С. 124-147.

[3]См.: Maciulis D., Staliunas D. Lithuanian Nathionalism and the Vilnius Question, 1883-1940. Marburg, 2015. P. 53.

[4]Maciulis D., Staliunas D. Lithuanian Nathionalism and the Vilnius Question, 1883-1940. Marburg, 2015. P. 66.

[5] Цит. по: Государственность Беларуси: проблемы формирования в программах политических партий. Минск, 1999. С.61.

[6] Короткова Д. «Из всей этой пантомимы ничего путного не получится…» Литбел и его окрестности. // Родина. №3. 2012. С. 101-102.

[7] Там же. С. 103.

[8]Общую информацию о Латышских советских стрелковых дивизиях см.: Драудин Т.Я. Боевой путь латышской стрелковой дивизии в дни Октября и годы гражданской войны (1917-1920). Рига, 1960; Каймынь Я. Латышские стрелки. М., 1960; Латышские стрелки в борьбе за советскую Латвию. Воспоминания и документы. Рига, 1962;  Томан Б.А.   За свободную Россию, за свободную Латвию. Латышские стрелки и красногвардейцы в первый год Советской власти. М.,1975;  Революционные латышские стрелки   (1917-1920). / Под ред. А. Дризула и Я. Крастыня. Рига, 1980  и др.

 

[9] История Латвии. ХХ век. Рига, 2005. С.123.

[10]Ливен А. Основание отряда. // Белая борьба на Северо-Западе России. М., 2003. С.13.

[11]Рейнарт А.Ф. Поход на Ригу. // Латышские стрелки в борьбе за советскую Латвию. Воспоминания и документы. С.192.

[12]Идерсал Л.А. В боях за советскую Латвию. // Латышские стрелки в борьбе за советскую Латвию. Воспоминания и документы. С.268.

[13]РГВА. Ф.6. Оп.4. Д.59. Л.55.

[14]Там же. Л.295.

[15]Фон дер Гольц Р. Моя миссия в Финляндии и Прибалтике. СПб., 2015. С.134, 136.

[16]Там же. С.154.

[17]Там же. С.135.

[18]Там же.

[19]Там же. С.161.

[20]Там же. С.145.

[21]Там же. С.165.

[22]Ливен А. Указ. соч. С.35.

[23]РГВА. Ф.6. Оп.4. Д.59. Л.64.

[24]Фон дер Гольц Р. Указ. соч. С.149.

[25]Ливен А. Указ. соч. С.34.

[26]История Латвии. ХХ век. С.127.

[27]Там же. С.191.

[28]РГВА. Ф.1574. Оп.1. Д.26. Л.101.

[29]Там же. Л.177.

[30]Там же. Д.139. Л.137.

[31]Там же. Л.401.